В следующую субботу они все трое сидели, сгрудившись у покрытого морозными пальмами и папоротниками окна нетопленной кухни, откуда удобнее всего было наблюдать, и, накрывшись с головой старым платком, припав к протаянным заранее дырочкам, ждали возвращения отца.

Кружочки чистого стекла быстро начинали мутнеть, и все время нужно было на них дуть или прижимать большим пальцем, чтоб не терять из виду расчищенную дорожку, которая шла от крыльца до толстых валов снега на улице, поверх которых видны были только проплывающие головы и плечи редких прохожих, когда те сворачивали в их тихий переулок.

- А вдруг он ее сегодня не приведет? Чего мы сидим? - спросил Петька.

- Ну и уходи в комнаты... Я знаю, что сегодня! - сказала Ленора.

- А какая она будет? - загадал Хоботок, провожая глазами головы прохожих, появлявшихся из-за угла и потом проплывавших мимо дома за снежным валом. Только два-три шага, у калитки, люди делались видны целиком, во весь рост.

- Вот явится - сразу увидишь! - пригрозил Петька.

- Не запугивай Хоботенка! - строго сказала Ленора.

Хоботок затараторил:

- Эх, нам бы вырыть яму в снегу, глубокую-глубокую, сверху прикрыть и замаскировать - она только разлетится - шмяк! И в яму. И обратно не вылезти!..

- Вот подплывает какая-то! - испугался Петька. - Ой, какая! Чур-чура, только бы не она оказалась!

- Да не она!

- Она! Прямо сюда прется!.. Она!

Краснолицая, дородная бабища, маршируя солдатским шагом, волоча за собой в обеих руках что-то, чего пока нельзя было увидеть за сугробами, подошла к калитке. Стало видно, что в одной руке у ней бугристая, битком набитая сумка, а другой рукой она, не оглядываясь, тащит за собой отваливающегося набок, не поспевающего за ней мальчишку в заплетающихся, громадных валяных сапогах. Ему только изредка удавалось шагнуть разок-другой, и он опять ехал волоком за бабищей.